GSAC Analytics

Пандемия и «военная» модернизация

Пандемия и «военная» модернизация

В социальном пространстве получилось примерно то, что в иммунологии называют цитокиновым штормом. Мы боремся с пандемией, как биологический организм. И большую часть проблем обеспечивает собственная иммунная реакция

И бюрократы, и медицина, и общество в большинстве стран постсоветского пространства с экзаменом под названием First modern Pandemic, как ее торжественно назвал Билл Гейтс, справляются плохо, но плохо по-разному. Эпидемия, как война – к ней всегда готовятся, но она всегда застает врасплох. Выживших она заставляет измениться.

Независимая экспертиза во время первой волны пандемии оказалась не нужна ни государствам, ни гражданам. Власти вместо здравого смысла предпочли полицейские меры и манипуляции со статистикой, а вместо анализа эпидемических процессов для принятия решений – политические лозунги. Энтузиасты из числа прогрессивной общественности ту же статистику воспринимали через фильтр борьбы с корона-скептицизмом. Достаточно послушать, как немецкая журналистка нападает на министра иностранных дел Швеции Анн Линде в эфире DW, чтобы почувствовать, как общественное мнение, от обывателя до обозревателя, вовлечено в проект «пандемия».

Даже отпетые оппозиционеры в марте и начале апреля одобряли полицейские меры и необоснованную госпитализацию почти бессимптомных больных: «Пусть все увидят, что больницы заполнены, и поймут, что все серьезно».

Но общество ко второй, осенней волне, когда все действительно оказалось серьезно, стало приходить в себя и прямо на глазах учиться работать с экспертизой. Медицинские работники местами адаптировались, начали обходить административные барьеры и лечить тяжелых пациентов не только с ковидом. Только политики и чиновники ничему не научились. Одни облеченные властью и ответственностью перед начальством продолжают мешать гражданам жить, а врачам, волонтерам и родственникам – спасать больных. Другие торопятся цинично зарабатывать на чужих страхах, строя ковидные госпитали, продавая бюджету тесты, вакцины, аппараты ИВЛ и кислородные концентраторы, а гражданам – «фуфломицины» и возможность госпитализации.

Я постараюсь в трех текстах проанализировать пандемическую динамику трех процессов. Во-первых, изменения отношений общества с государством. Во-вторых, взаимодействия врачей с системой здравоохранения. И, в-третьих, формирование нового и влиятельного института на основе волонтерства и сетевого сообщества, использующего социальные сети для организации экспертизы, фандрайзинга и логистики, а также для формирования политической повестки и реализации глобальных просветительских проектов.

Гипериммунная реакция на COVID-19

Драйвером беспрецедентной борьбы с пандемией на постсоветском пространстве выступило не государство, а гражданское общество, точнее – прогрессивная общественность, мобилизованная вокруг сети авторов Facebook. Именно это политически активное сообщество, из 1,7–1,8 млн российских участников которого 825 тысяч находятся в Москве, сформировало критическую повестку и мобилизовало, в том числе через Telegram-каналы, общественное мнение на всем постсоветском пространстве.

Тут, конечно, далеко не только москвичи поработали. Если ⁠в России у FB 13,1 млн пользователей (9% населения), ⁠то в Украине – 9,5 млн (20%), в Беларуси – 3,85 млн (40%), ⁠в Грузии – более ⁠2,5 млн на почти 4 млн населения (более 60%). Именно в этой социальной сети ⁠появлялись авторитетные авторы и лидеры мнений. Аудитория научного-популярного поста молодого московского доктора про патогенез тяжелого течения коронавирусной пневмонии в апреле достигала нескольких миллионов. Перед аудиториями Facebook и Twitter отчитывался самый публичный корона-политик России мэр Москвы Сергей Собянин. В Украине, где Facebook имеет большее проникновение, а гражданское общество завоевало реальные рычаги влияния на власть, довольно жесткие карантинные меры были введены по всей стране, а не только в столице, уже 17 марта: киевское метро было закрыто, введен масочный режим, запрещены массовые мероприятия, закрыта уличная торговля и магазины (остались только банки, аптеки и продуктовые супермаркеты). В Грузии чрезвычайное положение (полный локдаун, закрыто авиасообщение) действовало с 21 марта по 22 мая. Президент Беларуси Лукашенко проблему недооценил, но об этом чуть ниже.

Какие реальные эпидемиологические процессы скрываются под пугающими цифрами заражений и смертей, мы пока точно не знаем. А в России из-за убитой статистики не узнаем никогда. Понятно, что в среднем смертность от коронавируса в два-пять раз превосходит смертность от сезонного гриппа. По оценке ВОЗ, количество смертей, связанных с COVID-19, в начале декабря превысило 1,5 млн человек, а сезонный грипп уносит 290 000–650 000 жизней в год (по данным на декабрь 2017 года).

Как еще в августе писал Bloombergquint, анализируя ситуацию с продовольственной безопасностью в мире, из-за транспортных ограничений, связанных с пандемией, голодными могут остаться на 130 млн человек больше, чем прогнозировала ООН на 2020 год, а смертность от голода может составить к концу года 12 тысяч человек в день. 

Было бы, наверное, правильно рисовать параллельные графики – смертности от инфекции и от последствий борьбы с нею. Чтобы понимать последствия принимаемых решений, осознавать, как катастрофически отличается политическая цена жизни в разных странах, и помнить, что победа «сил Света» на «силами Разума» часто стоит миллионов жизней.

Более или менее объективный интегральный показатель тяжести и динамики пандемии, который компенсирует одновременно и завышение летальности из-за ограниченного тестирования, и занижение смертности по политическим и административным причинам, – это избыточная смертность. По данным независимого демографа Алексея Ракши, публикующего свою аналитику в Facebook, в разных регионах страны и первая, и вторая волна пандемии привели к кратковременным локальным пикам избыточной смертности (в некоторых регионах или муниципалитетах в течение 2–3-х недель или даже месяца умирало людей в 2–3 и даже в 4 раза больше по сравнению с обычным периодом).

Можно предварительно констатировать, что у текущей пандемии и эпидемиологическая база больше, чем у предшествовавших эпидемий свиного гриппа A/H1N1 и других эпидемий последних десятилетий. Для этого необязательно смотреть на статистику – почти у всех есть родственники, друзья или друзья друзей, погибшие от осложнений или тяжело переболевшие коронавирусной инфекцией.

Эта реальная эпидемиология многократно усиливается несколькими социальными обстоятельствами.

Во-первых, демографическими изменениями, произошедшими в развитых странах в последние годы. Ожидаемая продолжительность жизни за 60 лет выросла на 10 лет и на 5 лет в последнее десятилетие. В 2020 году доля людей в ЕС старше 65 лет (относятся к группе риска при ОРВИ) должна была составить 19,8%. В России и других странах бывшего СССР такое качество жизни и здравоохранения еще не достигнуто – например, людей старше 65 лет в России 13,5%, в Грузии – 14,8%.

Во-вторых, это новая глобальная структура медиа, когда социальные сети, прежде всего Facebook, объединяют в одном медийном пространстве политический и бытовой контент. Раньше про политику писали национальные газеты, про эпидемии – медицинские журналы, а про похороны и свадьбы давались объявления в маленьких местных изданиях. Социальные сети объединили политический и бытовой контент, а смартфоны обеспечили к нему тотальный доступ.

Количество подписчиков The New York Times составляет 5 млн читателей. Тиражи медицинских и биотехнологических изданий редко достигают 100 тысяч. Тиражи местных газет – от нескольких сотен до десятков тысяч экземпляров.

Доступный для пользователей с 2006 года Facebook имел в 2012 году 1 млрд зарегистрированных пользователей, а в 2020 году суммарная аудитория всех приложений компании Марка Цукерберга превысила 3 млрд. В Facebook пишут про все – и про политику, и про медицину, в социальных сетях поздравляют с днем рождения и соболезнуют по поводу смертей. 

В-третьих, инвесторы и участники рынка медицинских и биологических технологий давно пытались привлечь внимание общества к необходимости разработки противовирусных вакцин и других методов лечения болезней, которые уносят сотни тысяч и миллионы жизней ежегодно. Возможности, в том числе медийные, этой отрасли в последние годы быстро росли. Только один фонд Билла и Мелинды Гейтс, целью которого является поддержка и улучшение системы здравоохранения, в 2019 году, по данным аудита KPMG, имел $51 млрд активов.

Серьезная эпидемия, развитие социальных сетей, демографические изменения, засилье популистов в политике, усилия бенефициаров рынка биотехнологий сошлись во времени и пространстве. Политическая бюрократия, медицинские чиновники, крупный технологический бизнес, большие СМИ, социальные медиа и эксперты, иногда срочно переквалифицировавшиеся из специалистов по исламскому терроризму в эпидемиологи, усилили этот эффект кратно.

Учебник инфекционных болезней стал доступен массовой аудитории и превратился в средство просвещения и пропаганды. Не важно, чего этим удалось добиться больше: снижения нагрузки на системы здравоохранения с помощью панической самоизоляции и административного обеспечения жесткого локдауна, или увеличения этой нагрузки паническим же стремлением просвещенных граждан спастись от коварной болезни в больничной палате. По словам медицинских работников, люди, напуганные страшной статистикой и журналистскими репортажами, требовали госпитализации, даже не имея симптомов.

Напуганы были и руководители. Мэры Усть-Кутского и Киренского районов в Иркутской области были доставлены с коронавирусом в областной центр силами санитарной авиации. И, если мэр Киренска был действительно в тяжелом состоянии и был поднят на борт на носилках, то Усть-Кутский руководитель Сергей Анисимов приехал на своей машине и сам зашел в самолет, а санитарная авиация была использована, потому что в областном Минздраве «побоялись, что он умрет»

Атмосфера страха, которая возникала в регионах, где официальная статистика опровергалась смертями среди родственников и знакомых, как в Дагестане в апреле 2020 года, видна в красочной бытовой зарисовке. Больная женщина без маски встала в очередь в магазин в одном из дагестанских городов. Ее попросили пойти домой и оставить адрес, куда занести продукты. Она возмутилась: «Все маски понадевали, сволочи! Сами привезли эту заразу сюда! Хотите, чтобы я одна сдохла, что ли?» Женщины вокруг отодвигаются: «Астагфируллах!» (не дай бог). А единственный мужчина в очереди «вытащил пистолет (травматический), передернул: “Если ты не закроешь пасть и не отойдешь на пять метров, я тебя прямо здесь застрелю, сука”. Сразу отошла!» (интервью, мужчина, 1962 г.р., Дагестан).

В социальном пространстве получилось примерно то, что в иммунологии называют цитокиновым штормом. Мы боремся с пандемией, как биологический организм. И большую часть проблем обеспечивает собственная иммунная реакция, а не непосредственно вирус, как говорят сами медики:

«Беда коронавируса, вообще его весь философский смысл заключается в том, что если кто-то умный на эту ситуацию сверху посмотрит, он поймет, что, скорее всего, проблема не в коронавирусе как в вирусе, а в том, как нам сформировали к этому всему отношение в весьма сжатые сроки – нам не дали воздуха вдохнуть… статьи с пометкой “молния” падали каждые 20 минут» (мужчина, врач, 1985 г.р., Москва).

Разрушительный успех

Политики в целом успешно оседлали первую волну эпидемии и локдаунов. Полицейские меры обеспечения карантинов поддерживались населением, а политики, их вводившие, получали свою порцию одобрения. Маска и строгая самоизоляция, разоблачение шведского опыта и критика корона-диссидентов на страницах социальных сетей стали признаком просвещенного гражданина. Даже попытки разобраться в хитросплетениях коронавирусной статистики могли сделать скептика нерукопожатным. Но в деле реальной противоэпидемиологической политики этот успех был разрушительным. 

В короткой перспективе самыми разрушительными стали экономические и медицинские последствия не эффективного в эпидемиологическом смысле карантина, безумной реструктуризации коечного фонда и изнасилования медицинского сообщества, оказавшегося на передовой этой войны.

Выгнанные с работы, из скверов и парков люди все равно заражаются в метро, в холлах поликлиник, массово инфицируются медработники и передают вирус своим семьям и пациентам, горят дома престарелых. Вирус стремительно развезли по стране вахтовики и трудовые мигранты на объявленных, например, президентом каникулах. Параллельно плановая и даже неотложная медицинская помощь тотально парализованы закрытием на карантин медицинских учреждений, частично вытеснены ковидными госпиталями. Жизни не спасаются, экономика стоит.

В средней перспективе не менее катастрофичной оказалась ложь про готовность системы здравоохранения. Вместо оптимизации сортировки пациентов, создания и внедрения четкого амбулаторного протокола и мобилизации стационаров на реанимационные мероприятия (обеспечения кислородом, медикаментами и подготовленным персоналом, например) наращивается коечный фонд, которого все равно не хватит и на который просто нет специалистов и оборудования.

Власти пошли по пути наименьшего сопротивления, стали забирать под ковидные госпитали самые подготовленные городские и областные стационары. Практически это означает, что COVID-19 буквально вытеснил всю остальную медицину из оборудованных клиник и заставил переориентировать большую часть квалифицированного персонала. По публикациям и из личных интервью видно, что в России сработал еще экономико-географический фактор: Москва стянула на себя квалифицированный и работоспособный персонал из регионов.

В длинной перспективе разрушение статистики и дикие манипуляции с регистрацией причин смертности делают все жертвы первой и второй волны напрасными: никакая работа над ошибками невозможна, потому что ошибки эти необратимо заметены под ковер. Мы даже не узнаем никогда, сколькими жизнями заплатили за перевод в ковидные госпитали больниц скорой помощи и других крупных региональных специализированных и многофункциональных центров.

Особенности национальной охоты на коронавирус

В России и других постсоветских странах пропагандистскую природу локдаунов первой волны замечательно демонстрирует coming out выборов и разных нужных власти голосований: государство вдруг прерывает карантин, признавая то ли его необоснованность, то ли свое реальное отношение к жизням людей. Зато общество критикует власть за организацию выборов так, будто избирательные участки опаснее метро, магазинов и поликлиник. Особенно выпукло это было в России при голосовании за поправки в Конституцию, в Беларуси на президентских выборах и в Грузии во время осенних выборов в парламент. Как заметил один доктор, «смысл пропаганды заключается в том, что государство пытается показать, что оно действует, – хреново, непродуманно, но действует и хоть кому-то оно помогает. Если бы оно бездействовало, или это выглядело бы как бездействие… Оно бы нас бросило вообще. Это бы перешло в логику не интеллектуального понимания, а эмоционального предательства» (мужчина, врач, 1985 г.р., Москва).

Цену этого предательства сполна почувствовал на себе самый высокопоставленный корона-диссидент и одновременно потерпевший от пандемии – президент Беларуси Александр Лукашенко. Еще до возмутивших граждан фальсификаций результатов выборов и жестокого подавления мирных протестов Лукашенко потерял часть поддержки белорусов, которые не простили вранья, бездействия и лицемерия во время первой волны пандемии.

Белорусы не то чтобы очень хотели карантина – белорусы хотели ощущения, что о них заботятся: «пусть и самодур, но заботится как-то. А он показал полную противоположность» (мужчина, 1986 г.р. Беларусь).

Белорусский кейс должен разочаровать поклонников советской медицины, сохранения коечного фонда и централизованного управления. Стало вдруг очевидно, что эта система ничего не может. Фиксируемый прирост зараженных в количестве около 1000 новых случаев в сутки объяснялся тем, что лаборатория просто не может обработать больше тестов. СЭС годами ездила в больницы, ругала врачей за лак на ногтях и брала мазки на гонококки. А случилась настоящая, а не учебная эпидемия – и чиновники от медицины вообще ничего не смогли сделать. 

Смогли что-то сделать волонтеры и негосударственные каналы информации, которые теперь обеспечивают мощнейшую сетевую инфраструктуру белорусских протестов.

Российские власти во время первой волны оказались умнее и после недолго замешательства преодолели соблазн признать вирус фейком, ввели карантин, посылали милитаризированную помощь в Италию и Сербию, открывали ковид-госпитали, которые посещал Владимир Путин.

Больше половины москвичей поддерживали карантинные меры столичного правительства и введение Сергеем Собяниным пропусков в Москве. Мозаика карантинных мер в российских регионах, от закрытия границ с соседними субъектами до отмены карантина в отдельных муниципалитетах, достойна отдельного качественного исследования. Были и протесты, например,  во Владикавказе, попытки протестовать в Красноярске и Краснодаре. 

ВОЗ хвалила противоэпидемическую политику России. Гражданское общество поддерживало действия властей. В Дагестане активисты обвинили региональное руководство в бездействии и сокрытии реальной смертности – Москва прислала дезинфицирующую технику и развернула полевые госпитали. Люди в противочумных костюмах, распыляющие какое-то моющее средство, и поливальные машины, опрыскивающие улицы и здания Махачкалы, напоминаликадры из учебного фильма по гражданской обороне времен холодной войны.

Но, скорее всего, причинами дагестанской трагедии стали не неуклюжие действия региональной администрации, а введенные российским правительством с конца марта по 5 апреля с последующим продлением до 30 апреля каникулы с сохранением заработной платы. Массовое заражение в селах произошло где-то во вторую декаду апреля: «В первых числах апреля понаехали все питерские, московские, – все эти наши гастарбайтеры – разнорабочие, строители, вахтовики. Приехали и начали ходить по селу, заходить к старикам и всех позаражали. И те старики, которые начали потом на таравих [ночной намаз в мечети в месяц Рамадан, который начался в 2020 году 23 апреля] ходить, кто зикры [коллективная молитва]делал, кто в мечеть ходил вечерами, вот практически все они умерли» (мужчина, 1962 г.р., Дагестан).

Подряды на строительство ковидных госпиталей, финансирование разработки вакцин и закупка медицинского оборудования, разрешение на работу одним коммерческим структурам и запрет другим – все эти новые административные рынки в России усилили присутствие государства в экономике.

Осенняя волна пандемии и обществом, и государством воспринималась уже по-другому. Системы здравоохранения, особенно региональные, не справились с ростом тяжелых пациентов. Начались проблемы с поставкой лекарств, которые сметались с прилавков объезжающими аптеки гражданами. 

В Украине прослеживались похожие тенденции: на фоне жесткого локдауна весной-летом 2020 года была запрещена работа всех учреждений сервисов и торговли, кроме банков, аптек, крупных продовольственных сетей и некоторых привилегированных промтоварных сетей, которые продолжали работать, окончательно вытесняя с рынка малый бизнес и менее влиятельных конкурентов.

В украинских СМИ постоянно обсуждаются злоупотребления и коррупция, связанные с закупками медицинского оборудования и распределения средств из фонда борьбы с коронавирусом.

И та же, что и в России, тяга к масштабным проектам, о которых специалисты не могут говорить без раздражения: «Откроем госпиталь в экспоцентре, но кто там будет работать? И что там будут делать? Те, кто нуждаются в госпитализации, как правило, нуждаются в кислороде» (врач,мужчина, 1969 г.р., Украина).

Тем не менее, бурная имитация конца света в России – особенно в Москве, Петербурге и Дагестане – в марте и апреле немного странно смотрелась на фоне полного спокойствия в Украине. Отсутствие тревожной вертикали власти в Киеве позволило украинцам достаточно спокойно пережить весну и лето 2020 года. Запреты прогулок в парках и лесах реально действовали несколько дней, а затем сменились рекомендацией эти прогулки ограничить. Отток в села и регионы из Киева, конечно, был, но больше обсуждалось возвращение зробитчан из Польши.

Введение красных зон, предполагающих региональные локдауны, встретило сопротивление мэров Тернополя и Луцка, которое премьер-министр Денис Шмыгаль назвал политическим. Политической, видимо, была и отмена региональными руководителями «карантина выходного дня», объявленного с 14–15 ноября в Украине. Локдауны второй волны в Украине, – карантин выходного дня и запланированный правительством на декабрь полный локдаун, – были под давлением бизнеса вообще перенесены пока на январь.

В Грузии правящая партия «Грузинская мечта» весной набрала очки жесткостью и видимой эффективностью карантинных мер. Рейтинг «Мечты», по данным NDI, в январе, до начала пандемии, составлял 20%, «Единое национальное движение» Михаила Саакашвили тогда набирало 13%, не знали, за кого голосовать, 12%, за «Европейскую Грузию – Свободных демократов» проголосовали бы 6% избирателей.

Перед второй волной пандемии, с 25 августа по 7 сентября Edison Research провела такой же опрос, и результаты были принципиально другими: за «Грузинскую мечту» – 38%, за «Единое национальное движение» – 15%, за «Европейскую Грузию» – те же 6%. Неопределившихся тоже стало больше – 23%.

Результаты борьбы с осенней волной пандемии были не столь удачны. Страна обогнала по количеству заболевших и летальности большинство стран региона и мира, появились признаки кризиса госпитального сектора.

Оппозиция критиковала власти за нецелевое использование финансов, полученных на борьбу с пандемией. Терпящий бедствие бизнес в маленькой Грузии хорошо видел, чьи отели получают заказы на обсервацию приезжающих туристов и граждан или чьи компании получают подряды на озеленительные работы.

Результаты экзитполов на парламентских выборах 31 октября (мы будем ориентироваться на данные компании IPSOS) показали, что «Грузинская мечта» растеряла полученное за весну и лето преимущество. Партия власти набирала 41%, «ЕНД» – 33%, «Европейская Грузия» – 5%, остальные оппозиционные партии («Лело», «Георгий Вашадзе – Стратегия Амганшенебели» и «Гирчи») получали еще 10%. То есть оппозиция в сумме набирала 48%, и «Грузинская мечта» теряла способность самостоятельно формировать правительство. Партии Бидзины Иванишвили потребовались значительные фальсификации, чтобы попытаться сохранить возможность сформировать новое правительство без коалиции. В итоге «Грузинская мечта» получила 48%, «ЕНД» – 27%. Однако, похоже, грузинское общество на этот раз не собирается соглашаться с этими 5–7% голосов, перемещенных из одной стопки в другую. По мнению политолога Гелы Васадзе, именно под давлением общественного мнения грузинская оппозиция отказывается принимать результаты выборов и заходить в парламент.

Пока все президенты и премьеры, кроме киргизского, на постсоветском пространстве на своих местах. Даже Александр Лукашенко пытается пересидеть продолжающиеся уже четыре месяца протесты. Но итоги подводить еще рано: окончательная потеря бюрократией сакральности может оказаться одним из главных осложнений COVID-19.

Денис Соколов, материал портала Republic