GSAC Аналитика

Пандемия и бюрократическая революция. Волонтеры справились лучше государства

Пандемия и бюрократическая революция. Волонтеры справились лучше государства

Волонтеры в раздевалке перед работой в отделении реанимации и интенсивной терапии.  Фото: Владимир Гердо / ТАСС 

Сможет ли война вируса с плохой бюрократией привести к политической модернизации  здравоохранения? 

Насколько ограничение перемещений, закрытие предприятий, объявляемые то там, то  тут комендантские часы и другие меры правительств повлияли на конечное количество  жертв коронавируса, будет понятно позже. И понимание это не только важно для  будущих сражений развитых стран и международных экспертных и гуманитарных  организаций с будущими пандемиями, но и опасно для неэффективных режимов. Как  проигранная война. 

Глобальный локдаун, ставший дорогостоящим, почти как война, ритуалом  приверженности общества и современной бюрократии ценности человеческой жизни,  показал растущие разрывы в современном мире. 

Во-первых, между развитыми странами и остальным миром. У развитых демократий  есть и ресурсы, и политическая необходимость спасать своих граждан любой ценой. Но 

за пределами золотого миллиарда таких ресурсов нет, а ценность человеческой жизни  вдруг оказалась очень дорогим карго-культом. 

Во-вторых, материальный и идеологический разрыв не просто между бедными и  богатыми, а между теми, кто в силу достаточных доходов, образования и освоенных  социальных практик может позволить себе полноценное существование внутри  технологических экосистем, со всеми вытекающими из статуса пользователя  привилегиями, и теми, кто по разным причинам, иногда субъективным, остается за  бортом. 

Возможно, что технологический бизнес, расширяя свой рынок пользователей, создавая  глобальные экосистемы и локальные IT-комьюнити в городах развивающихся стран,  модернизирует периферию. Городскими пользователями таких сетей, как Facebook,  среди которых заметное количество путешествует по миру и даже работает в  международных организациях или технологических компаниях, трудно управлять при  помощи примитивных политических технологий и втирания яда «типа “Новичок”» в  трусы оппозиционных политиков. Не случайно самый чувствительный удар по  репутации ФСБ России нанесли не спецслужбы, а работающие с анализом доступных в  сети данных журналисты Bellingcat, фальсификации белорусских выборов  фиксировались с помощью специально разработанного для этого приложения, а ложь  официальной статистики о распространении коронавируса и смертей от него в реальном  времени анализируется в нескольких сообществах в социальных сетях. 

Переключение периферийных политических элит с партии телевизора и холодильника  на партию Facebook и кофеен, возможно, не просто увеличит социальное неравенство в  развивающихся странах, а даже создаст его новый дизайн. Но рынки технологий станут  больше, новые капиталы будут генерировать новые политические интересы, периферия  подтянется технологически, политически и экономически, как это было в результате  деятельности Ост-Индских компаний в далеких XVII–XVIII веках. Здесь мы смотрим,  какой вклад в этот захватывающий процесс может внести необходимость модернизации  здравоохранения. 

Локдаун как ритуал 

В тех странах, где статистика не ⁠превращена в орудие пропаганды, через ⁠некоторое  время удастся достаточно точно посчитать или ⁠хотя бы ⁠оценить, как на распространение  инфекции повлияли административные меры, а как – готовность ⁠и возможность граждан  поддерживать режим самоизоляции. Сколько жизней унес непосредственно COVID-19,  а сколько – прекращение плановых операций, коллапс ургентной медицины и перевод  больниц скорой помощи в ковидные госпитали, активно практиковавшийся, например,  в России.

Если смотреть на данные по Нью-Йорку и Вашингтону во время первой волны, то на  скорость распространения там влияли доходы домохозяйств, количество членов семей  и, возможно, образование. Там, где доходы больше $100 тысяч в год на семью, людей  под одной крышей оказывалось менее 1,6 и люди эти имели высокий уровень  образования, вирус распространялся заметно медленнее, может быть, в два раза  медленнее, чем там, где ежегодные доходы домохозяйств оказывались менее $35 тысяч,  а количество менее образованных, чем в первом случае, членов семей превышало 2,6.  Летальность же – отношение погибших от болезни к заболевшим ею – зависела  преимущественно от того, сколько в популяции людей старше 65 лет. Там, где их  больше 40%, как в итальянском Бергамо, на пиках эпидемии число ежедневных похорон  кратно превосходило норму. 

Перенос этих идей на постсоветское пространство возможен, но, конечно, с  необходимыми поправками. Средний располагаемый доход домохозяйств в России,  если считать, что в среднем семьи состоят из 2,6 человек, получается около $12 тысяч (в  США – более $44 тысяч), отличаются государственные и общественные институты, да  и сами люди устроены по-разному. Тем не менее, мы имеем дело с одним видом вируса  и одним видом его носителя, homo sapience. И в США, и в ЕС, и в России есть  социальные группы, которые готовы практиковать самоизоляцию, социальную  дистанцию и другие связанные с локдауном ограничения, а есть такие, которые не могут  или не хотят этого делать. Значимые отличия в качестве государственных институтов, в  том числе систем здравоохранения, бизнеса и профессионального сообщества,  погружают эти группы в разный политический контекст, но не отменяют их сходства. 

Отсутствие корреляции между летальностью и доходами домохозяйств или  летальностью и расходами общества на медицину – косвенные, но тревожные признаки  неэффективности общественного здравоохранения в отношении пандемии. Недостаток  коек для госпитализации во время второй волны означает ровно то, что больных  оказалось больше, чем мест в больницах, но ничего не говорит о том, как госпитализация  влияет на исход болезни. Это еще предстоит выяснить. 

Сказанное выше важно для понимания того, насколько продуктивно государство и  страховые компании тратят огромные деньги на здравоохранение. Важно, потому что не  только в течение, но и после пандемии связанные с медициной чиновники,  общественные деятели, политики и предприниматели захотят увеличить эти расходы.  Конечно, ни в России, ни в Украине, ни в Беларуси нет возможности увеличить долю  здравоохранения до 17% ВВП, почти как США, и даже до 11–12%, как в среднем по ЕС.  Но это все равно и сейчас большие деньги (в России в сумме около $120–150 млрд).  Трудно возражать против любых жертв ради спасения жизней. Если эти жизни  спасаются, а жертвы не ритуальные.

В развитых странах качество бюрократии, количество денег и влиятельное медицинское  сообщество позволяют рассчитывать на рост эффективности здравоохранения в  зависимости от расходов на него. Кроме того, новый технологический уклад,  формирование которого пандемия COVID-19, по мнению многих экспертов, ускорила,  предполагает переселение граждан развитых стран в комфортные транснациональные  экосистемы, инфраструктура которых будет обеспечиваться fintech, medtech, edtech,  прочими hightech и безусловным доходом резидентов. Современные национальные  бюрократии и технологические гиганты как-то договорятся, даже уже договариваются.  Я бы именно так интерпретировал иски к Google, Facebook и Apple не только от  американских, но и от европейских институций. 

Но для коррумпированных государственных институтов постсоветского пространства  даже ритуал локдауна оказался достаточно болезненным ударом. По-настоящему  научиться на опыте текущей пандемии и перестроить здравоохранение в соответствии с  требованиями просвещенной и платежеспособной страты граждан без модернизации и  помощи развитых стран и их технологических гигантов ни Россия, ни даже Украина, в  которой общество имеет значительно большее влияние на политику, видимо, не смогут. 

Вирус вместо террористов, волонтеры вместо государства 

К тому же переключение элит с борьбы с терроризмом на борьбу с вирусами и другими  болезнями меняет экспертную повестку и бенефициаров бюджетных расходов. Вместо  экспертов по безопасности будут больше востребованы специалисты по эпидемиологии,  а шире – по биотеху. Наряду с производителями военной техники на бюджеты станут  претендовать компании, разрабатывающие вакцины, тесты, диагностическое  оборудование и новые лекарства. Различные способы сбора данных и слежки за  гражданами, легко реализуемые в рамках упомянутых выше экосистем, вполне  универсальны для маркетинга, слежки за террористами и мониторинга распространения  инфекций. Но если противодействие экстремизму и терроризму предполагает  сотрудничество с такими лидерами как Владимир Путин и даже Башар Асад, то в борьбе  с пандемиями эти автократы не так полезны международному сообществу. Вообще,  борьба с пандемией мобилизует общество вокруг социального государства, создавая  совершенно новую конъюнктуру внутри политических элит. 

Это еще один тревожный сигнал для коррумпированных правительств. Схема «сырье  плюс стабильность в обмен на легитимизацию, технологическую помощь и  возможность вывода капитала в ЕС или США» уже пересматривается. Сырье, даже  углеводороды, теряет политическое значение, а стабильность будет трудно обеспечить,  не предоставив доступ к продвинутым экосистемам хотя бы образованной и  обеспеченной страте своих граждан.

Вместо нефтяных компаний в международную политику стремительно врываются  строители глобальных цифровых экосистем. Они в очередной раз заставят периферию  заплатить за технологии. Социальная база для этого крепнет на глазах. 

Объявляя локдауны, государство и в России, и в Украине действовало под давлением  страха и общества. Причем, повторюсь, не той страты общества, которая состоит из  бюджетников и пенсионеров, на которую политики на постсоветском пространстве  привыкли ориентироваться. Общественное мнение формировалось в сети Facebook,  количество подписчиков которого выросло с 5 млн в 2011 году (протесты на Болотной  и Сахарова) до 13 с лишним млн (в Украине, по некоторым данным, тоже больше 13 млн  пользователей), оставаясь преимущественно в Москве. 

Постсоветское государство не справилось с пандемией. Может быть, это еще не стало  очевидным фактом, но станет в ближайшие месяцы. Карантинные меры не были  эффективными. Системы здравоохранения захлебнулись. В России врачей пришлось  покупать за внушительную, соответствующую обычным шестикратным заработкам 

премию. Люди лечились сами. 

Неформальные сети смогли построить экспертизу, организовать консультации и даже  логистику медицинских препаратов и домашнего оборудования. Это стало возможно  благодаря соцсетям, современным технологиям доставки товаров и услуг, а также  доступности информации (google-доктор). 

Действия волонтерских движений в первую волну были направлены на поддержку  врачей в виде закупок СИЗ, иногда аппаратов ИВЛ и кислорода, и активной агитации за  локдауны. 

В Беларуси вторая волна, если она и была, осталась незамеченной из-за массовых  протестов. Но до выборов 9 августа волонтеры, занимающиеся проблемами пандемии,  были передовым отрядом гражданского общества республики, в которой не было  проблем только с койками – Лукашенко сохранил советский коечный фонд. 

«У меня друзья шили маски… ездили в SPACE [комьюнити-центр ITшников] и шили там по восемь часов в день маски для врачей. Собирали деньги. EPAM [крупнейшая  аутсорсиноговая IT-компания на постсоветском пространстве со штаб-квартирой в  Минске] собирал среди сотрудников деньги и мэтчил доллар к доллару. По-моему, сотрудники собрали 200 тысяч, …и вот 400 тысяч EPAM задонатил на борьбу с коронавирусом – только одна компания. А многие люди донатили в добровольном порядке… Закупали СИЗы, закупали щитки и развозили. …Есть активисты, которые реально на своей машине развозили по белорусским районным больницам сумками щитки, антисептики, маски. А государство ничего не делало… спасибо, что они хотя бы разрешали больницам принимать это… Ситуация была тяжелая… всем не

понравилось отношение, был вопрос оскорбления народа…» (мужчина, 1986 г.р.,  Беларусь). 

Один из главных «организаторов» белорусских протестов телеграм-канал NEXTA  набирал обороты в феврале-мае, освещая реальную ситуацию с пандемией, поддерживая  волонтерские инициативы и сбор средств для помощи медикам. Еще 15 марта на NEXTA  было опубликовано совместное заявление 72 белорусских телеграм-каналов по  ситуации с распространением COVID-19 в Беларуси, в котором администраторы  каналов заявили руководству страны о необходимости «как можно скорее ввести 

карантин во всех учебных заведениях Беларуси;ввести и максимально тщательно осуществлять медицинский контроль на всех границах Беларуси с соседними государствами и в аэропортах; на самом высоком уровне подготовить радио- и телевизионное обращение к нации с разъяснением всей серьёзности ситуации с развитием коронавируса и, напротив, прекратить успокаивающие заявления, после которых люди ослабляют контроль за собственной безопасностью;своевременно и прозрачно сообщать общественности и журналистам детали о ситуации с распространением вируса в Беларуси и новых случаях заражения: количество, населенный пункт, место работы/учебы – не нарушая при этом врачебную тайну». 

Некоторые платформы для сбора денег в поддержку борьбы с коронавирусом были  связаны с оппозиционными политиками. Их закрыли. 

Вторая волна, оказавшись более жесткой, подтолкнула добровольцев заниматься  прямым спасением людей. 

В Украине неформальные сети, когда-то тащившие на своих плечах Майдан и АТО,  приняли вызов второй волны пандемии, проявив себя как устойчивый общественный  институт, привычно уже заменяющий государство. Именно волонтеры, которые в 2014– 2016 годах закупали каски, бронежилеты и спальники для бойцов АТО, сегодня  занимаются закупками кислородных концентраторов и лекарств для тяжелых  коронавирусных больных. Вот, для примера, один пост из facebook-аккаунта Леси  Литвиновой от 18.11.20: 

«В пятницу ночью приехали двадцать концентраторов. Несколько дней до этого мы кроили остатки и уговаривали “Потерпите. Вот сейчас. Сейчас. Мы ждем”. Двое не дождались. Два человека, которые могли бы жить, умерли. Прямо в больницах. В ожидании кислорода, которого там не хватает на всех… 

…Вечером в понедельник из 20 новых концентраторов осталось два. И еще пять старых вернулись. Один из тех, что вернулся, успел пережить две смерти хозяев и одно выздоровление за неполный месяц. 

…Я каждый вечер говорю себе, что надо писать. Про тех, кто выкарабкался. Про тех, кто умер. Про врачей, которые торгуют доступом к кислороду. И про других – которые в выходной бегают по одиноким тяжелым дома.

Про то, как женщина из села пыталась заложить дом, чтоб купить концентратор для мужа в больницу за 90 000. И про то, как поставщик не привез аппарат беременной женщине, потому что по дороге предложили вдвое больше. Про женщину, которая ночует в сарае, потому что дома задыхается. Про мужчину, который запретил жене брать у нас концентратор, потому что он сильный и справится, а кому-то хуже. И про его жену, которая понимает, что такое “сатурация 75” и плачет в трубку от страха потерять его, отважного. 

До конца недели мы ждем еще 50 концентраторов. Они уже оплачены и, судя по всему, уже в стране». 

В России это немного по-другому происходило – кислородные концентраторы ищут, где  могут, родственники тяжелых пациентов, а если кто-то заполучил такой аппарат, то  старается сохранить его для близких. Института волонтерства, который сложился в  Украине и не может не взять на себя эту работу, – уже есть репутация, которая  обязывает, – в большинстве российских регионов пока нет. 

Но общественные институты, привычно исполняющие функции коллапсирующего  государства, в Российской Федерации есть на Северном Кавказе, где сельские общества  в некоторых случаях еще в первую волну, в апреле и мае, взяли на себя организацию  карантина, закупку лекарств и медицинского оборудования, взятие на дому анализов,  доставку врачей к пациентам и похороны умерших. 

На фоне формальных и не всегда последовательных действий чиновников и  правоохранителей (никто так и не объяснил смысл запрета прогулок по скверам и  паркам) достойно выглядели разумные и обоснованные инициативы неформальных  лидеров. В Дагестане «салафитские мечети закрылись сразу, не дожидаясь никаких 

их[властей] решений. Имам при каждой мечети самостоятельно выносит решение по этому поводу, если он считает, что есть угроза для прихожан…Они закрылись сразу после того, как… массово начали люди поступать в больницы, массово начали болеть… Имам мечети Тангъим на Венгерских бойцов просто спрашивал у прихожан, мол, а где эти, где те, а почему… “Этот заболел”. “Тот заболел…” Пришла информация от прихожан о том, что много людей заболели, исходя из этого, он и принял решение – по факту» (мужчина, 1962 г.р., Махачкала). 

При этом ДУМД (Духовное управление мусульман Дагестана) тянуло с отменой  пятничной молитвы до последнего, дожидаясь, как говорят инсайдеры, специального  поручения или распоряжения от губернатора региона, пытаясь подчеркнуть свою  интегрированность в бюрократическую машину (мужчина, 1962 г.р., Махачкала). Позже  подключившиеся к волонтерскому движению сети суфийских мюридов,  ориентированные на муфтият, оказались очень эффективны. 

Селение Губден в России должны помнить по протестам дальнобойщиков против  системы «Платон»: «У нас в стороне никто не остался – даже несчастный дальнобойщик не остался… И я не могу ни на одного человека пальцем показать, что этот человекне помог …Созванивались по группе в WhatsApp, кричали, говорили…

Кому-то надо везти, например, баллон кислорода. Кислородный баллон лично к моему отцу домой привезли, когда ему трудно дышать было. Аппараты, датчики (пульсоксимер) ему поставили и ничего не обнаружили… [В Губдене дальнобойщики  уже в апреле-мае с подачи сельского частного доктора научились мерить сатурацию,  

амбулаторно давали своим больным кислород и применяли гормональную терапию]. Другая группа WhatsApp – уходили по ночам, рыли могилы [в кризисный месяц с  середины апреля по середину мая в селе каждый день умирало по три–шесть человек], хоронили людей. Они своими действиями показали свое мужество. …Хоть меня сегодня придут и убьют за то, что я так сказал, но я буду стоять на своем слове: победили коронавирус эти люди, а не государство… Мы всем народом собирали деньги. И я лично кидал на счет деньги, я лично сам за свои деньги покупал лекарства, привозил капельницы из Челябинска, из Ирана» (мужчина, 1975 г.р., Губден, Дагестан). 

В другом дагестанском селе, Нижнее Казанище, наблюдалось немного по-другому  организованное волонтерское движение: 

«Все организовала салафитская молодежь… Все студенты наши, которые в медицинских вузах, училищах учатся, как только их отпустили на каникулы, они все приехали, сразу же сделали отряд, собрали человек, наверное, 150… Это была еще середина апреля. Сразу же с Питера прислали защитные костюмы, очки, респираторы, всех пацанов и девчонок одели. Кто умеет хотя бы на уровне санитара работать, их в больницу… а остальные начали ходить по дворам с градусниками, давление старикам мерить. Кто умел, брали кровь. Улица, дети бегают, люди ходят туда-сюда, и в один момент появляются вот эти ребята в химзащите, как в Чернобыле – в очках, с ранцами-обрызгивателями… И практически после тогоострая фаза начала спадать. Начали питание разносить – все это сделал джамаат без какого бы то ни было государства… 

У нас была старая больничкана 50–70 коек… А потом построили новуюпобольше – на 150 коек. И когда начался поток больных, эту старую больничку расконсервировали… и сделали что-то типа профилактория… Питаниеорганизовывали сами – глава села с молодежью. 

Мало кто верит государству и особо не ждут ничего от него…В основном реально работали землячества» (мужчина, 1962 г.р., Дагестан). 

Конечно, примеры перехвата инициативы неформальными институтами у не  справляющегося со своими обязанностями государства есть и в других регионах,  например, в Иркутске (движение «Подвези врача к больному»): «Придумали все два айтишника. В городе уже начиналась вторая волнапандемии, начиналась истерия, во всех окрестностях были больные, и к ним ехали по два-три дня, скорые уже не доезжали, врачи уже не доходили. Объявили, что деньги будут собирать на карту. В сутки машина обходится в 1500 рублей, то есть 1000 за бензин, 500 рублей мойка – ну, у нас грязный город, надо мыть. Когда я повозил первый день доктора, выяснили, что примерно в два раза больше заявок он может обслужить, если ездит, а не ходит… Я пост в Facebookнаписал, через час звонит представитель губернатора в

законодательном собрании. Я его 20 лет знаю… “Сереж, я лично не могу возить, но скажи, куда скинуть деньги”…И народ очень активно начал собирать бабки. Через четыре дня после начала всей этой истории мне позвонили с городской Думы: приходите все ваши, кто есть, мы хотим помочь. Приходим, там сидит председатель Думы нашей, говорят: “Мы хотим дать денег”. Дали 600 тысяч рублей. То есть этого, в принципе, хватило на полторы-две недели плотной работы» (Сергей Беспалов,  

руководитель штаба Навального в Иркутске, волонтер). 

В Иркутской волонтерской истории есть contrasting case, подчеркивающий проблемы  бюрократического управления. В ответ на инициативу граждан, областные власти  выделили 68 машин для развозки врачей и фельдшеров по вызовам: 

«…Через два–три дня половина из них не вышла на линию. Был скандал, водители либо говорят, что боятся, либо: мы до пяти, нам в пять домой… Всех же этих людей тут же отправили работать, условно, до восьми вечера. Но все равно при этом постоянно звонят врачи и говорят: “дайте нам машины, потому что те машины, что чиновники дали, мы с ними замучились – то на обед, то на техобслуживание, то заправиться, то еще куда-то”. А волонтеры у нас, как правило, такие, что к 9 утра приехал и до последнего пациента, ну, с перерывом на обед» (Сергей  

Беспалов, руководитель штаба Навального в Иркутске, волонтер)

Заключение: будет ли революция? 

Сможет ли в итоге война вируса с плохой бюрократией привести к политической  модернизации здравоохранения в странах, где эта бюрократия не так сильна или не так  хороша, как в ЕС и США? И как эта модернизация затронет государство, врача и  пациента? В такой связанной системе либо меняются все, либо все остаются прежними.  Если медицина станет госкорпорацией, осваивающей бюджетные и общественные  деньги, но в частных интересах, что делать простым людям? 

Время однозначно ответить на этот вопрос еще не пришло, но уже видны факторы, которые могут способствовать медицинской революции. 

Во-первых, это медицинское просвещение граждан. Не только волонтеры, но и простые  обыватели за последние несколько месяцев стали значительно больше знать о своем  здоровье вообще и вирусных инфекциях в частности. Многим пришлось разобраться с  элементарными приемами диагностики, приобрести привычку интересоваться  показателями сатурации у родственников и друзей. Мы многое узнали об устройстве и  несовершенстве системы здравоохранения, о частной медицине, о рынке лабораторных  исследований и медицинского оборудования.

Во-вторых, утрачено доверие к государственному здравоохранению, которое не  справилось. Мы научились не доверять официальной медицинской информации и  протоколам лечения, потому что они могут не работать. И вообще, они иногда  составляются не с медицинскими, а с какими-то извращенными бюрократическими  целями. Часто на нас просто пытались заработать, используя государство в качестве  менеджера по продажам. 

В-третьих, волонтеры и другие неформальные сети оказались лучшими операторами  дефицитных ресурсов, лучшими организаторами экспертной поддержки и вообще  организации медицинской помощи. 

Более того, неформальные волонтерские, земляческие сообщества и социальные сети, в  первую очередь, Facebook, проявили себя как создатели эффективного, подвижного,  постоянно обучающегося института публичных репутаций медицинских  профессионалов, который, в сочетании и взаимодействии тоже с неформальными, но  профессиональными репутациями, формируемыми самим медицинским сообществом,  дают оптимальную навигацию на рынке медицинских услуг. 

В-четвертых, этот параллельный официальной системе здравоохранения рынок  медицинских услуг, создает для врачей и менеджеров качественно другие статусы. Здесь  они не чиновники, а самостоятельные (профессионально и экономически) субъекты  рынка, которые должны сами принимать решения, ставя на кон свою репутацию.  Представляется, что такая система стимулов работает лучше, чем любое  бюрократическое регулирование. 

В-пятых, новые технологии. И коммуникационные, и медицинские. Большая часть  диспетчерских функций, которые закреплены за амбулаторным звеном и частично  проникают в медицинские стационары, могут быть автоматизированы. С помощью  Google-консультанта за эту пандемию многие научились читать клинический и  биохимический анализы крови, не говоря уже о сатурации, артериальном давлении и  содержании сахара в крови. Первичное звено системы здравоохранения, которое  забирает около 30% совокупных расходов, может быть заменено на бесплатное  приложение в вашем смартфоне. До пандемии это заявление вызвало бы праведный гнев  некоторых медиков, но после полного фиаско, который они потерпели в войне с COVID 19, не справившись даже с сортировкой, этот гнев уже не будет выглядеть  обоснованным. 

В-шестых, интересы бизнеса. Для бизнеса, особенно высокотехнологического,  открывается огромный новый рынок с безумным потенциалом роста. Это медицинские  домашние девайсы, новые диагностические методы, новые методы лечения, но, в  первую очередь, это совершенно другая институциональная структура  здравоохранения. 

Глобальный технологический бизнес, профессиональное медицинское сообщество и  институционализированные сети потребителей, генерирующие репутации  (капитализацию) специалистов и способные на гибкую кооперацию – это готовая 

«коалиция за реформы». Но насколько эта коалиция сможет конвертировать свои  интересы в политические реформы – время покажет. 

Денис Соколов 

Текст подготовлен в рамках проекта Reforum 

Первый текст серии: Пандемия и «военная» модернизация. Как коронавирус изменил власть и общество 

Второй текст серии: Гиппократ против бюрократа. Как коронавирус изменил организацию медицины